Сказки времен пандемии – 1

 

Ирина Долинина

Сказки времен пандемии

Часть первая

Чего только на Земле не случается. И каждый раз кажется, что живем в последние времена. Перестройку выдержали, дефолт пережили, бандитский капитализм очеловечили. А сытые года посчитали наградой за пережитое. Думали, теперь всегда нормально будет, а может быть даже и хорошо.

А тут он – господин в «короне». А ведь был совсем не господином, а низшим существом вирусной породы, только летучим мышам и прочим гадам страшный. Как перепрыгнул в царство человечье, от какой съеденной мыши, да и от мыши ли?

Раньше просто жизнь была, а теперь – жизнь в условиях карантина. Так что же получается – теперь вирус нами управляет? Это как повернуть – если бояться, то да. А если думать – то нет. Нам эпидемия глаза застила. А ведь бывали и будут другие истории: то явные, то скрытые, то очевидные, то невероятные.

.

Та, кто любит –

Тем, кто знает,

И, теряя,

Обретает.

Та, кто помнит –

Тем, кто верит,

И мечтами

Время мерит.

 

 

Давным-давно

Давным-давно, может сто, а может двести миллионов лет тому назад Великий Могучий обозревал Землю, на которой случилось послужить ему работником. Она уже давно не была безвидной и пустой: океан отступил, берега зазеленели, по суше побежали клыкастые, по воздуху полетели зубастые, в воде остались чешуйчатые.

Приятно было Могучему, что его старания к сему приложены. Правда Творцу его работа не понравилась. Отправил он подручных Великого на дообучение в иные миры. Его же самого пока поставил при месте и просветил малым знанием. Ведал теперь Могучий, что будут и Адам с Евой, и Каин с Авелем, и Ной с Потопом. В смутной дали виделись ему песочные пирамиды и сияющие храмы, костры из книг и грибы взрывов, стальные птицы и умные машины.

Опасался, что из всего этого мало будут ему доверено. С динозаврами ведь действительно оплошал: уродливы, свирепы и малоумные. Не знал Могучий, сколько времени отпущено ему на Земле. Хотелось оставить здесь зацепку – такую, чтобы на века. И если не для себя самого, то для своих подручных. Из них более всего уповал на Аримана – самого земного из всех. Не известно, куда история повернет, а у него рычаг останется. И рычаг это должен быть надежным.

Надежных Великий выбрал из своих подопечных – жабу квакучую, да мышь летучую. Это зверье должно выжить. Жаба и к воде, и к суше приспособлена, икры много мечет. Летучая рожает одно мышонка, зато держит при себе и молоком кормит. Летает, опять же, под покровом ночи. Жаба – ключ к возврату на Землю, мышь – хранитель рычага.

Как решил Великий Могучий, так и сделал. И подошла к нему живность, и склонилась. Была она бездушна и бессловесна. Как раз то, что нужно.

                                                                   

Жаба

Жаба плюхнулась в болото,

     Жаба впрыгнула на сушу.

Ты зачем, признайся, жаба,

Иссушаешь наши души?

Ариман возвращался на Землю. Бирюзовый, покрытый серебристыми пятнами шар, стремительно приближался. Пятна превращались в пересеченные темными прожилками фигуры. Бирюза мощными потоками оглаживала континенты, слизывала кромки бухт, сжимала в объятиях острова.

Ариман засиделся в Иномирье. Теории там много, а практики – никакой. Связи с Великим Могучим не полагалось свыше. Но указания по приземлению были даны еще в те до-потопные времена. Показали тогда ему животину пучеглазую и крикучую и сказали, что будет она по всей Земле жить. Звать ее жабой, и она его пропуск в мир.

К словесным указаниям полагалась инструкция. А в ней сказано, что приземлиться нужно в одной из точек Большого Бардака. Известно, что Б.Б. организуют местные смотрители. Получалось, что и за ними наблюдать придется. Ариман с грустью оглянулся: далеко в небе краснела Кальб-аль-Акраб, неистовая звезда, сердце Скорпиона. Так бывает, что хочется в одно место, а направляют в другое.

Ближайшая точка Б.Б. падала на координаты: 50.27 с.ш. и 30.31 в.д. Ариман слился с шипящим метеорным потоком и понесся еще быстрее. Метеоры сгорали в секунды и он еле успевал перепрыгивать с одного на другой. «Эдак можно и вовсе не долететь», – пронеслось в голове.

Было на Земле 22.04.2020 года. Сквозь проплывающие внизу облака Ариман увидел полноводную реку, крутой обрыв и медного истукана. Пучеглазая скульптура жабы, не мигая, смотрела в лицо.

Мыкола Жабчик не был в столице давно. В прошлый раз поехал за компанию: хлопцы решили пидробыты, и он с ними. Тогда ему 14 стукнуло. Был как сын полка. Все видел, все слышал, дома взахлеб рассказывал. Так впечатлился, что грошей брать не хотел – гиднисть дороже. Спасибо куму – взял его долю, потом матери отдал.

Теперь Мыколе 20 и он приехал шукать работу. И опять надежда на кума. Имел тот на Кловском спуске квартиру, но бывал там наездами – больше в Польше канителился. Мыкола паспорт себе пока не делал, хотел оглядеться в столице. Кум предупредил, что не время – карантин по вирусу в разгаре. Но на селе в вирусы особо не верили – куда вирусу против нашего сала!

В прошлый раз было Жабчику недосуг. Когда на баррикады тащили с Печерска скамейки, даже Мариинский дворец толком не разглядел. А хлопцы сказали, что в дальнем парке стоит большая медная жаба. Под лапой у нее монета с размером в колесо. На боку прорезь, куда мелочь на счастье кидают и желание загадывают. Очень хотелось Мыколе на нее посмотреть.

В это раз Жабчик приехал вечером. Бросил вещи на Кловском и пошел вверх к Арсенальной. Посмотрел на пушку у метро, выпил газировки в «Чумацком шляхе», оглянулся, поднырнул под карантинную ленту и двинулся в парк. На дорожках ни полиции, ни собачников не было. Из глубины днепровских склонов манили светляки фонарей.

Мыкола обошел стадион «Динамо», миновал узкий мостик, увешанный замками на вечную любовь. Впереди маячила странная башня. На кованой двери табличка: «Музей воды». «Зачинено», – прочитал Жабчик. Обернулся и замер. На пригорке виднелись темные очертания большой фигуры…

Медный истукан опирался на мощные лапы. Бока отдавали красноватым блеском. В раскрытой пасти торчал желтый язык. Полузакрытые глаза равнодушно взирали на Жабчика. Мыколе стало неуютно. Хорошо, что заметил на боку существа прорезь и полез в карман за мелочью. Опустил в медное брюхо, прижался щекой и начал нашептывать желание.

И друг осекся, потому как внутри истукана ворчанье и вздохи какие-то послышались. Отшатнулся Мыкола и видит – во рту монстра человек скрючился! Откуда? Ведь никого там не было!

Ариман не без труда вылез из жабьей пасти. Перед ним маячил испуганный парниша. «Ну, здравствуйте, люди», – подумал новоприбывший, а вслух рявкнул:

– Карантин нарушаем?

– Кто, я?.. А вы? – залепетал тот.

– Ладно, проехали. Где у вас тут гостиница, уважаемый?

– Так они все закрыты на карантин…

Незнакомец огляделся, вынул из кармана какую-то бумагу и поднес к глазам. Пока читал, Жабчик успел его разглядеть. Приличный мужчина не бедного вида, бояться нечего. И неожиданно для себя сказал:

– Пойдемте, пан, до кума, здесь недалеко. Условия нормальные, размещу за 500 гривен.

                                                               

Ариман

Хоть имеет перья галка –

Не собрат нам по перу.

Не встречайтесь ночью с галкой!

Знайте – это не к добру.

Пришли с Мыколой на Кловский, выпили чаю. Жабчик разложил себе раскладушку. Пану предложил хозяйскую кровать. На удивление, захрапел Мыкола быстро. Ариману же сон не требовался – тихо встал и вышел на балкон.

Бывал он во многих странах и городах, но в этом впервые. Прикрыл глаза и распростер руки. Чуткие пальцы дотянулись до окраин. Окунулись в Днепр, погладили верхушки деревьев, щелкнули по носу запоздалого прохожего.

Впечатление оказалось двойственным: вроде бы точка Большого Бардака, но во многих местах руки жгло нещадно. И Ариман знал, что это за места. Вот так, столетьями работаешь, а ОН все тут. Ни прокураторы, ни коммунисты его не берут. Справедливости ради, о коммунистах Ариман до приземления не ведал. Но как попал на место, так сразу обрел знание.

Неожиданностью стала преждевременная инициация Мыши. Расчета, что она будет съедена, не было. Планировалась другая история. Вот вам пресловутый человеческий фактор!

Отмотав время назад, Ариман увидел, как все происходило. Вот Веньян чистит картошку, вот крошит лук. В кастрюле закипает вода, а равнодушные пальцы небрежно подхватывают летучую мышь. И не какую-нибудь, а ту самую! Дальше смотреть было неприятно, да и незачем.

Сканировать всю Землю на предмет эпидемии Ариман не мог и не хотел. Ведь прибыл ненадолго и с вполне конкретным заданием: определись градус Большого Бардака и оценить работу местных смотрителей.

Стал настраиваться на их обнаружение. Начал с мелочевки беспартийной – тех, от которых нет ни вреда, ни пользы: барабашек горных, мавок озерных и прочих. Все были на своих местах, но его глаз не заметили. Разве что барабашка с ближайшей горы слегка дернулся, когда чужой взор проник в его владения. «Шустрый малый, можно к делу пристроить»,- подумал Ариман и продолжил поиск более крупных фигур.

Но их не было. Были «наши люди»: алчные, подлые, жестокие… Это, конечно, неплохо. Но где смотрители? Стал вглядываться внимательнее. Вот сладко спит хозяин жизни – «Ну-ну, анализы сдал, так и смерть обманул?» Вот беспокойно ворочается другой – «Этот поумнее, чует что-то». Похрапывает боров, посвистывает суслик, подвывает гиена. «Ах вы, мои родные», – умиляется Ариман в такт улучшению настроения.

А смотрителей нет, как нет. Неужели на нелегальное перешли? Придется включать план Б, который с артефактами. Но их тоже сначала найти нужно.

Ариман потер покрасневшие глаза, он устал от человеческого облика. Махнул одной рукой – и выросли на месте пальцев черные перья. Шаркнул ногой – и заскребли по полу коготочки. Шагнул с балкона – и полетел птицей над затихшим городом. Прочие пернатые еще спали, только на склонах сова бубнила, да филин на Турухановом острове ухал. Ветер приятно холодил открытый клюв черной галки.

В сторону Лавры Ариман соваться не стал. Хоть и много там артефактов, но недоступных и для его дела бесполезных. Махнул сразу на Лысую гору: Ведьмин Яр на месте, Мертвецкая Роща стоит. Сквозь землю косточки просвечивает – Мордке Богрову принадлежат. Тому, кто Петра-государственника застрелил. А сам артефактом стал. Но кого сейчас голой костью приманишь? Собака, и та отвернется.

Полетел на Батыеву гору: там домов понастроено столько, что и горы не видно! Клады, конечно, есть. Но над одним – фтизиатрия какая-то, над другим – хирургия сердечно-сосудистая, над третьим – высоковольтная вышка. Хлопотно будет с ними.

Полетел за Днепр – но и там ничего особенного. Осталось от сельских знахарей и ворожей по мелочи. Вернулся на Печерск, и тут маякнуло сразу в двух местах. Оба рядом с Кловским. Один в доме над склоном, другой и вовсе на углу Крещатика и Прорезной. Хорошо, что близко. Ими и займемся.

Вернулся Ариман до первых петухов. Надо же, и в столице они горланят, правда на окраинах. Скребнул лапами по балкону, подобрал крылья и шагнул в комнату. Мыкола еще спал, когда его постоялец юркнул под одеяло, как ни в чем не бывало.

 

                                                         

Гений Лоций

Златокудрый пионер

Жил когда-то в СССР,

И сейчас он от врагов

Защитить всегда готов!

Этим именем он назвал себя сам. Люди же чаще звали барабашкой. Гений не обижался: латыни не все обучены, откуда знать им, что genius loci – это дух, хранитель места. В его случае – Замковой горы, что в Киеве над Андреевским спуском.

Лоций обитал здесь, сколько себя помнил. Кем был поставлен, за давностью лет забыл, зато хорошо знал, для чего. За местом приглядывать: чтобы пожаров не было, вырубки леса или безобразий каких.

Любил он свою гору зимой, когда Днепр в ледовых тисках. Любил осенью, когда по склонам пламенеет кустарник. Летом любил меньше: в эту пору на остатках Фроловского кладбища искатели приключений появляются. А за ними глаз да глаз!

Весну любил больше всего. Чуял ее морозными ночами, унюхивал в сырости ветра. Угадывал в ноздреватых сугробах, встречал с быстрым бегом рваных облаков. Особо люб был май. Жаль, что каштанов на Замковой росло мало – все больше дубы да липы. Так что любовался он розовыми каштановыми свечками на расстоянии. Случайно досталась ему и картинка с каштаном.

Пришла как-то на гору очередная веселая компания и как всегда намусорила. Среди прочего обнаружил он круглую коробку с надписью «Киевский торт». Он бережно выгрыз рисунок и спрятал в надежном месте.

Было с весной, а точнее с концом апреля, связано еще одно событие. Об этом Гений Лоций не говорил никому. Даже ближайший барабашка с горы Уздыхальницы посвящен не был.

Лет тридцать назад с утра пораньше пришел на Замковую мальчонка лет двенадцати. Явился с лопатой и рюкзаком, долго отсчитывал шаги от неприметного камня. Потом еще дольше копал, но ничего, конечно, не нашел. Откуда знать ему, что без барабашки ничто в земле не откроется!

После полудня малец вдруг отбросил лопату и в сердцах чертыхнулся. Барабашка не обязан на чертыхание откликаться, но тут не удержался,  явился перед мальчонкой в юном обличии и спросил: 

– Пацан, ты чего здесь?

– Я по спортивному ориентированию. Видишь – тренируюсь.

– Знаю я твои тренировки. Клад, небось, ищешь, – подумал Лоций.

Но мальчонка уже подхватил рюкзак с лопатой, а у самого глаза чуть не на мокром месте.

– Опаздываю, сегодня в пионеры принимают!

Гений Лоций вспомнил, что каждый год аккурат в это время слышал бодрые звуки горна. Доносились они с площади под Владимирской горкой. Да ведь туда быстро не добежишь…

– Что делать, что делать?! – чуть не плакал малец.

– Как звать тебя?

– Гена Замков. А тебе зачем?

– Сиди, Гена, тихо. Я скоро, – скомандовал барабашка. Дунул мальчонке в лицо, от чего тот глаза закрыл и засопел.

Нарушил тогда границу Лоций. Надеялся, что никто из своих не заметит. Вмиг принял облик школьника и кубарем с горы. Потом – вверх по Андреевскому на Владимирскую и вниз. А там уже выстроилась шеренга во главе с горнистом.

Дальше все было торжественно и духоподъемно. У Лоция и голос не дрогнул, когда он звонко отчеканил: «Всегда готов!» На газоне в центре площади цветами была высажена дата «22 апреля», а год барабашка и сам знал – 1991.

Назад на гору Лоций не торопился, а с жадностью обозревал окрестности. Когда еще удастся выбраться!

Вернулся ближе к вечеру. Надел на пионера галстук, дунул в лицо, а сам растворился в воздухе:

«Вот и тезку заимел себе. Живи, Гена Замков, спокойно. Когда-нибудь свидимся».

                                                       

Геннадий Замков

Перестройка, перекройка

Прочертила по судьбе,

Был советским гражданином,

А теперь сижу в нужде.

Гена жил в доме – литаке на Сичневого повстання. Про то, что дом выглядит сверху как самолет, он знал от отца. Учился в школе на Карла Либкнехта. Как все, сначала был октябренком, потом пионером. К концу школы отменили комсомол: в стране шло большое брожение. Тогда еще не знали, что это лишь начало Большого Бардака.

Предприятия закрывались, люди потянулись в Польшу за товаром. Стала ездить и мать Гены. На «Арсенале» задерживали зарплату, но отец, как бессменный работник завода, держался. После очередной поездки мать кричала, чтобы тот хоть что-то вынес из цеха. В Польше хорошо шла оптика, а приборы ночного видения пойдут вообще на ура. Отец мрачнел и выходил во двор курить.

Гена с детства занимался борьбой в секции при заводе. Хотел поступать на факультет физвоспитания в универ, но отец сказал: «Иди ко мне, пока разнорабочим, а там посмотрим». Так и поступил, благо от дома до проходной идти-то было пять минут. На «Арсенале» Гена прижился, продолжал заниматься борьбой, ездил на сборы и к двадцати пяти годам стал мастером спорта. Окончил техникум, получил рабочий разряд.

В начале двухтысячных мать арендовала киоск на Печерском рынке. В Польшу уже не ездила – пошел товар из Китая. Брака было много, по вечерам мать подшивала оторванные лейблы. Но еще чаще пристрачивала новые: «Made in Italy». Их можно было взять оптом у барыг с Житнего рынка.

С приватизацией жилья они затянули. Бесплатно на каждого полагалось 22,5 квадрата. Но у них была «трешка» – при советской власти для заслуженных работников «Арсенал» не скупился. За оставшиеся 13 метров требовалось заплатить по рыночной стоимости. Вечерами, лежа в постели, Гена слышал, как родители судачат, где взять деньги.

И он вспомнил о Юрке Манохе. От этого шустрого одноклассника Гена еще в школе услышал про баксы. Стоили они в те годы 60 копеек, но просто так не продавались. Продвинутые люди организовывали себе вызов из Польши. К вызову прилагалось право приобретения долларов по госрасценкам. После конвертации брали больничный и в Польшу не ехали. А баксы оставались и ждали пополнения от нового вызова.

Юрка показывал Гене американских президентов. Они смотрели с купюр в пол-оборота: Джефферсон, Гамильтон, Джексон… Соток у Манохи тогда еще не было. Генке очень понравились двухдолларовая бумажка. На обороте прочитал «In God we trust». Не зря английский учил. Маноха сказал, что собрание людей на картинке – это Комитет пяти с Декларацией Независимости.

– Продай мне, Юрка, – осмелился Гена.

– Ты что, больной! Я баксы не продаю, – возмутился тот.

– Тогда махнемся!

-Да на что с тобой махаться?!

Гена задумался. Марки тут не пойдут, а больше нет ничего. И вдруг вспомнил: «Как же нет, когда есть!». Еще два года назад отец сделал на заводе маленький бинокль и принес сыну в подарок. Гена тогда долго рассматривал и днепровские дали, и соседей в окнах напротив. Но потом это дело забросил.

Увидев бинокль, Маноха согласился. Взял и сразу ушел. Потом Гена сильно жалел. Во-первых, это подарок отца; во-вторых, с биноклем играть можно, а бумажкой что делать? Спрятал он ее в конверт с письмом, которое прислал родителям из пионерлагеря прошлым летом.

Когда они затеяли приватизацию, доллары вовсю продавались в обменниках. Но что же на два доллара купишь? И все-таки, где они? Гена тихо включил настольную лампу, пошарил на полке и вытащил старый конверт. Да он ли это? Каким-то увесистым стал… Заглянул внутрь – и в глазах зазеленели бумажки.

Конверт был полон. Не веря глазам, Гена начал считать. Получилось 10002 доллара. Десятка как с куста и два его доллара осталось! Ошарашенный парень сумел уснуть лишь под утро. Этот день был выходным и Гена долго думал, как сказать родакам о деньгах.

Потом осенило: купил хорошее портмоне, положил в него десятку. А неразменную купюру оставил себе. После обеда подошел к матери и признался, что нашел на улице кошелек. Та глазам не поверила и побежала к мужу. Отец сначала был за то, чтобы дать объявление о находке. Но мать замахала руками и взяла дело в свои руки. И на квартиру хватило, и еще осталось.

С той поры жизнь Замковых пошла лучше. И хоть денег в конверте больше не прибавлялось, нуждаться они перестали. Но в 2009 зашла речь о закрытии завода. Спецы разбежались – страна в них больше не нуждалась. Рабочие потихоньку сносили на дальние склады остатки приборов. Надеялись, что с ослаблением режима что-то удастся вынести на продажу. Гене было под тридцать, когда он понял, что жизнь надо менять.

Однажды на «Арсенальной» встретил Маноху. Обнялись, поздоровались. Давно не виделись и оба изменились. Юрка располнел, был одет с шиком и щеголял золотой оправой. Быстро оглядел спортивную фигуру Генки в скромном прикиде.

– Чем дышишь?

– На «Арсенале» работаю. На соревнования езжу.

– Его еще не закрыли? Столько земли в центре пропадает!

– А ты где, Юрка?

– Я на бирже. Трейдер. Машину купил.

Гена не удивился. Еще в школе было ясно, что Юрка своего не упустит.

– Слушай, ты же мастер спорта. Тебе в охрану надо.

– Кого мне охранять? Да и кто возьмет?

Но Юрка уже не слушал, сунул свою визитку и отъехал. Звонить ему Гена не собирался. Но Маноха через пару дней сам отзвонился ему на домашний.

– Собирайся, сегодня смотрины в охрану Юли.

Так Гена Замков попал в свиту Юлии Вольдемаровны.

Продолжение

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.