Сказки времен пандемии – 4

Ирина Долинина

Сказки времен пандемии

Часть четвертая

Бирусяна

Бирусяна садик садит:

Фиалка, астра, бузина.

А я девушка простая –

Посажу свой сад сама.

Карантин в Ботаническом саду продлили до 24 квитня, но по всему выходило, что продлят и дальше. Зина Бусова заразиться не боялась и продолжала заниматься своим делом. В трудовой книжке значилось, что она озеленитель первого разряда. Сейчас весна: нужно рыхлить землю, копать лунки, делать высадку.

Все знали, что лучше Зины никто не разметит пригорок над рукотворным озерком. Ни у кого не будет таких крепких саженцев. И уж тем более, только она сможет подружить акацию с сиренью. Златоглазки гурьбой летели на ее веселые маргаритки. Божьи коровки с размаху плюхались на нежные бархатцы. Зина любила все растения. Была она Бусовой по паспорту, а по жизни – вечной садовницей по имени Бирусяна.

И жила Бирусяна на Земле с той поры, как Великий Океан начал уступать место суше. Умные земные головы потом строили теории, откуда взялись растения. Считали, что все пошли от первой водоросли. Не думали и не знали, что водоросль хоть и стара, но не мудра. Миллионы лет ей, а размышлений – с булавочную головку. Как от такой пойдут каштаны и кленами или пальмы с баобабами?

Все зеленое сотворено было на радость животным, а потом и людям. За всеми растущими, вьющимися, ползучими и шелестящими пригляд был нужен. Доверили это садовницам, каждой – свое. Деревьев, трав, цветов много, и садовниц немало. Раньше они прямо в дуплах жили или с цветка на цветок перелетали. Так и Бирусяна жила.

Побывала она в разных местах: любила дубы резные, липы медовые, ивы печальные, березки-хохотушки. Цветы больше любила полевые: колокольцы звонкие, васильки синие, ромашки лечебные. Последние годы приставили Бирусяну к Ботаническому.

Развела она там целый лекарственный огород: шалфей, зверобой, мяту, душицу. Наверное, поэтому ее стали считать травницей. Хоть травы она не рвала, а только выращивала. Никого не лечила и мало с кем общалась. Начальство Бирусяну-Бусову ценило. Товарки по работе может и завидовали, но виду не подавали. Только прибегали советоваться по своим посадкам и брали ее рассаду.

В Ботаническом с апреля по ноябрь всегда людей много, но в двадцатом все пошло иначе. О вирусе китайском Бирусяна знала еще с прошлого декабря. Не поняла тогда: то ли сам он загордился и пошел всех косить, то ли здесь еще что-то таится.

С началом карантина перебралась из общежития на Тимирязевской на территорию Ботсада в небольшой каменный домик в конце сиреневой аллеи. Вставала, как всегда, с рассветом. Ложилась с первым туманом. В ночь на 23 спалось плохо, и после полуночи вышла Зина в сад.

Вроде все спокойно: буркнула сова, пронеслась пара летучих мышей, тени деревьев полусонно дрожали в глади пруда. Но не одна Бирусяна бодрствовала в ту ночь: с ближайшего клена вдруг остро блеснули глаза крупной птицы. Галка разглядывала ее в упор. Зина удивилась только на миг: она узнала его, а он узнал ее. И галка, тяжело взмахнув крыльями, полетела к блестевшей из-за туч луне.

С их предыдущей встречи прошло столько лет, сколько не исполнилось еще этому городу. С той ночи Бирусяна стала ждать незваных гостей.

Юля оделась скромно: светлый платок, темное платье, удобные туфли. Она знала, что все вокруг закрыто, но имела свой дерзкий план. Подрулила к Ботаническому не с центрального входа, а снизу, по грунтовке. Там все годы незакрытая калитка была с привешенным для вида замком. Через нее и прошли.

Куда теперь? Юля не знала, но ноги уверенно вели вверх. Шли об руку с Геной по сиреневой аллее. В конце ее белел домик под старой черепицей. Ю.В. дала Замкову знак, чтобы остался, а сама толкнула облезшую дверь. И пропала… По крайней мере так стало казаться Гене через несколько часов.

В будке садовника ведер с лопатами Юля не увидала. Навстречу ей шагнула женщина в холщевом платье с алым монистом на шее. Она смотрела в глаза и молчала. И Ю.В. вдруг ясно ощутила, что перед этой женщиной она – не партбосс, не бизнес-леди и даже не Вольдемаровна.

Взгляд незнакомки изучал, ощупывал, пронзал насквозь. Стен у дома не было, и самого дома не было тоже. Стояли они на мурашной поляне среди разнотравья. Вдруг чародейка махнула рукой – и зашуршало по земле колесо деревянное:

– Пойду из дверей дверями, из ворот воротами, выйду не в чистое поле, а в заклятый край…

Махнула другой рукой – и полетело с брызгами колесо водяное:

– В чистом поле бежит река, по той реке ездят двое, на одном челне сидят, в одно весло гребут, одну думу думают…

Развела руки в стороны:

– Ты – мышь, я – кошка. Ты дерево – я топор. Ты солома – я огонь…, – и прокатилось по поляне колесо огненное… А чародейка уже тянулась руками к Юле:

– Не тронь моего добра! А свое добро получишь на Замковой горе в ночь на пятницу, – рассекло воздух колесо из блестящей стали.

Гена, который устал ходить кругами и выкурил не одну сигарету, решился плюнуть на запрет. Только взялся за ручку двери, как она сама распахнулась. На пороге стояла Юлия Вольдемаровна: решительная, растрепанная и помолодевшая. Ни слова не говоря, потащила Замкова назад к машине.

Барабашка

То, что холил и лелеял,

Все исчезнет в тьме веков.

Не привязывайся сердцем

Ты к плоду своих трудов.

Утро 23 апреля выдалось погожим. Лоций с удовольствием потянулся и пошел осматривать гору. Накануне опять подбирал брошенные бутылки и другой мусор. С утра Замковая всегда чистая была после его вечерних уборок. Несмотря на карантин, компании на гору ходили – может там от карантина и скрывались.

Мусор Лоций выбрасывал в бак на Андреевском. Делал это, конечно, не вечером. Во-первых, ничего не видно, можно с лестницы кувыркнуться. Во-вторых, все знают, что выносить мусор впотьмах – к убытку. Барабашка и днем-то, когда выбрасывал, приговаривал: «От ненужного избавляюсь, нужное – оставляю».

В общем, сбегал он каждое утро с горы быстро, а поднимался медленно. Осматривал склоны (вдруг оползень готовится), деревянные ступени (где гниль подбирается), перила (где ржавчина окинула). Баки стояли возле лестницы, поэтому поход к ним запрещен не был.

Андреевский поутру был тих: там художники живут, а они все «совы». «Совой» был и Афанасьевич. Памятник ему уже давно поставили – сидит как живой. Но Гений Лоций знал: не таким был мастер, хотя видел его только пару раз, когда жили они тут. «Зря ты, Миша, в Москву уехал, – размышлял барабашка, – Здесь подольше бы пожил»… С этими мыслями поднялся на Замковую и сел отдохнуть на камушке.

А тут пчелка золотая летит, и не мимо, а прямо к его уху. И жужжит эта пчелка о таком, во что Лоций сначала и не поверил. Вылетела пчелка с первым лучом из Ботанического, что на Бусовой горе. Только сейчас долетела, устала. Подставил барабашка руку – та и села.

Послана была пчела Бирусяной, а жужжала о том, что не только вирус в город пришел, но и кое-кто пострашнее. И вспомнил Лоций, как его этой ночью ледяным холодом обдало. Понял, что то был не ветер с Днепра, а взгляд немигающий.

Но это еще не все вести были. Передавала Бирусяна, что в ночь на первое мая придут на Замковую гости. Гости приглашенные, но не им. Званы гости эти Сильным Звероловом. Такое имя было на Земле у Аримана. Хоть он и не на зверей охотился, а на звериное в людях.

А еще звали его Нимродом Ненавистным, Абраксасом Черным и многими другими прозвищами.

Лицом к лицу с Ариманом Лоцию сталкиваться не приходилось, как, наверное, и любому барабашке. Где они, а где он? Оробел Гений, опечалился. А пчелка уже не жужжит, а молча по его руке ползает. Посадил ее Лоций в сиреневый куст, пусть отдыхает. Сегодня назад уже не полетит.

Оглядел свою гору: вот багульник расцвел, там стайка осинок тонких качается… Рябина ветками машет, клены сережки выпустили… И так жалко ему все это стало: и треснувшие надгробья Фроловского кладбища, и тонкий ручеек на склоне, и пушистую траву на поляне. Холил, лелеял свою Замковую… Не отдам на поругание!

Сел и стал думать. Почему шабаш этот не на Лысой горе устроить хотят? Там все для этого есть: ямы заговоренные, деревья сплетенные, идолища глазастые. Каждый раз на Лысой в майские дни сборища разгульные устраивают, и гора эта ближе к Днепру, чем его. Если что, можно в воде охладиться…

А потом стукнул себя по лбу: «Дурак я старый! Ведь на Лысой не черти куролесят. Молодежь с ума сходит, человеки простые! Пусть больные они на голову, но в нечистых пока не превратились… А еще на Лысой есть ходы подземные… Говорят, и за Днепр идущие. Постойте, а ведь у него на Замковой подземелья тоже есть!» Запамятовал о них, потому как давно завалил камнями входы, чтобы дети не озоровали. Проверить срочно нужно! И побежал на южный склон.

Первомай

Сказка близится к концовке,

И подходит время «Ч» –

Божья тварь ты, человече,

Иль не человек вообще?

Апрель катился к концу – точнее, к маю. Утром тридцатого на Замковую году пришел парнишка лет двенадцати. И что удивительно, с рюкзаком и лопатой. Долго оглядывал местность, сверяясь с компасом. Лоций не наблюдал такого уже давно. Ровно с того дня, когда помог своему тезке Гене стать пионером.

И выглядел этот малец как Гена: одет по-простому, пострижен коротко, все без наворотов. Подошел он к тому же неприметному камню и начал шаги отсчитывать. Потом долго копал, пока лопата обо что-то не лязгнула. Вынул тогда парнишка из рюкзака складной стульчик, разложил его и сел возле ямы. Телефона у него с собой не было, только часы. Достал бутылку с водой, бутерброд и книгу какую-то растрепанную. В книгу эту и погрузился надолго, слюнявя страницы.

Гений Лоций ждал гостей к вечеру. Пока было время, внимательно оглядывал тропинки на склонах и свою думу думал. Дума та была невеселой. От Бирусяны он знал, что прибудут двое, и оба со спутниками. Человек Большого Гоши ему знаком не был. Зато спутника Вольдемаровны он знал. «Вот и свидимся, Гена Замков», – грустно размышлял барабашка.

С того памятного 1991 на горе многое изменилось: что-то в лучшую, а что-то и в худшую сторону. Барабашка считал, что фонари, которые поставили вдоль лестницы, – это зло, потому как искушали они разгульные компании лезть на гору ночью. Перед праздниками Лоций выкручивал из них лампочки, чтобы лишних посетителей не было. А сейчас все вернул на место: «Да будет свет!»

Днем припекало по-летнему, к вечеру – похолодало. Пчелы в ульи вернулись, птицы – в гнезда. Над землей стоял звон цикад. Замирали днепровские дали. Солнце прощалось с горой до следующего утра. За своими хлопотами барабашка забыл о парнишке-кладоискателе.

Глядь – ан нет и следа, даже ямы не осталось. «Старею, мальца проворонил», – подумал Лоций. Колокол на Подоле тем временем отбил одиннадцать ударов. «Никого нет… Может, обойдется?» – закрадывались успокоительные мысли.

Юлия Вольдемаровна со своим охранником стояла у подножья Замковой. Вверх шла деревянная лестница, редкие фонари тускло освещали подгнившие ступеньки.

– Надо торопиться, – сказал Гена и протянул Юле руку.

В это время с южной стороны горы поднимались двое мужчин. Старший пыхтел и чертыхался, молодой дипломатично молчал.

Посетители взошли наверх почти одновременно. «Что мне им говорить?» – ошарашено думал Лоций. Он все еще хотел оставаться гостеприимным хозяином.

– Не тебе здесь речи вести, – вдруг раздалось за спиной.

Оглянулся барабашка и видит – стоит на поляне давнишний парнишка. Только голос у него не детский совсем. И смотрит парнишка тот взглядом не мигающим и начинает расти. И одежка уже не та, куда только подевались простая рубашка с брюками! На нем сапоги остроносые, штаны бархатные, рубаха с поясом атласным. На длинных пальцах ногти острые и перстни блескучие. А в лицо ему даже взглянуть страшно. Глаза сияют пламенем призывным, а в них – геена огненная.

И видит Лоций, что у Аримана два лика: один на север смотрит, другой – на юг. Одни уста с Юлей говорят, другие – с Гошей.

И молвят они Юле:

– Приветствую тебя, женщина рода Лии. Пришла ты за добром своим, его и получишь.

И рекут они Гоше:

– Приветствую тебя, мужчина рода Мордехая. Пришел ты за мечтой своей, ее и получишь.

И протягивает Ариман Юле мешочек холщовый, в нем корень заветный, молодость и любовь дарящий.

И протягивает Ариман Гоше лист гербовый. А на листе написано, что город этот теперь Небесным Иерусалимом зовется, избранных сзывает.

И идет от его рук жар ледяной, а из глаз любовь льется смертельная.

И уже не уста глаголят, а глаза говорят:

– Любые мне человеки, за молодость и мечту что отдать готовы? Цена им – не меньше жизни, – и в сторону спутников взор направляют.

Юля на Гену смотрит – вот жизнь обещанная.

Гоша на Юрку глядит – вот жизнь разменная.

И замерло все на Замковой: ни лист не шелохнется, ни месяц не подмигнет.

И видят спутники избранных: прорезаются под ногами трещины, разбегаются змейками, круги очерчивают. И вот уже пар из них идет горячий, а из глубин перестук несется дробный.

Видит это и Лоций. И…

Барабашка, барабашка! Что ты творишь? Жизни твоей цена копейка! Не отдавай ее зря! Но кинулся Лоций на трещины змеиные, зацепился руками за края ползучие, гору и людей спасти хочет. Куда ему против Сильного Зверолова!

Смотрит барабашка в трещины и видит: внутри горы подземелья открылись. А в подземельях работа кипит. И работа серьезная, адская. Красный хвостатый жаром пышет, желтый мохнатый – жаром дышит. Алый винторогий – жаром полыхает, кровавый козлоногий – в жар приглашает. И стучат молоты и молоточки в кузнях, и выходят из-под них лезвия острые, а на лезвиях – клейма навечные. И стонет Замковая, разламывается, а самой глубине магма клокочет, пузырями лопается, дыханием смрадным дышит.

И видит барабашка, что держится его гора любимая на честном слове. Вернее, не на слове, а на корнях древесных. Вот дуба корни до подножья горы спускаются, вот клены корни пустили кучно. Жарко корням тем, но терпят они, хоть некоторые уже и тлеть начали. Жар нетерпимый и Лоцию грудь разрывает: беги, пока цел!

Но знал барабашка, что не побежит он никуда, здесь останется навечно. Только понял это, как чуть легче стало: будто не его плавят, а сам он возгорается. А это разница большая: когда твой огонь внутри, а не вражеский снаружи. Пусть жжет он, но этим и омывает.

И стал огонь слизывать с Лоция годы и даже века. Слизнул руки, а вместе с ними годы изначальные, когда Замковая только нарождалась. И видит барабашка: вместо пальцев – ветки у него.

Слизнул ноги, а с ними годы средние – когда люди на гору пришли. И видит Лоций вместо ног – корни у него. Разорвал огонь сердце – дальше барабашка боли уже не чувствовал, а только радость ощутил незабываемую. А кто был на горе, увидели, кем он стал.

И вдруг Гоша Большой шаг вперед делает и Ариману отвечает:

– Уважаемый, мечта на жизнь не меняется!

А Юля свое вставляет:

– Я мало любила, теперь любить хочу!

Надо же! А ведь сколько усилий смотрителей в них вложено было! Неужели все зря?!

Сверкнул Ариман в ответ глазами:

– Будь по-вашему.

Махнул одной рукой, и нет Юли. Махнул другой – исчез и Гоша. А гора задрожала, заходил ходуном и весь Подол. Зазвенели стекла на Андреевском, забухал колокол на Михайловской. Расщелина в горе пламя изрыгнула: рассыпалось то пламя шипящими брызгами до самого Днепра. И стихло все.

А в воздухе пепел повис, будто это не Замковая, а Кракатау какой-нибудь.

Когда рассеялся пепел, то птицы, что по гнездам прятались, и белки, что в дуплах таились, и вся другая живность на свет выглянула. И видит: появился на вершине красавец каштан. Ветками машет, а из почек свечки розовые проклевываются.

– Барабашка-барабашка, почто гору оставил?

– Не оставил, – жужжат пчелы.

– Не покинул, – шелестят травы.

– Защитил, – журчит ручей.

Новый день над горой настает. А дворник с Андреевского ругается: «Хулиганы чертовы! Опять всю ночь петарды пускали!»

И шуршит метлой.

Эпилог

Мы думаем, когда нас не станет, жизнь закончится… Нет, она останется.

Так же весной выбросят розовые свечки каштаны, так же разольется Днепр. И будут сидеть дядьки с удочками, а девушки загорать без лифчика. И мороженое «Каштан» будет, и особый запах метро на «Арсенальной».

От завода «Арсенал» сохранится красное кирпичное здание со следами пуль. Остальные корпуса снесут и постоят высокие башни с бизнес-центрами внизу.

А что же наши герои?

Ариман продолжит инспекцию по бардашным местам. Когда откроется сообщение с москалями, Мыкола посадит его в 6 поезд. О нюансах пересечения границы прослушает песню Тимура Шаова. И прибудет Сильный Зверолов в Москву в слегка покоцаном виде. Не думали же вы, что попадание в спецсписки — это шутки?

Киевский вокзал встретит настороженно и предписание на карантин выдаст: с Хохляндии прибыл, не отмоешься… Придется ему форму курьера покупать и велосипед осваивать. А иначе, как миссию дальше выполнять? Но об этом в другой раз…

Обязанности Гения Лоция примет на себя барабашка с соседней горы Уздыхальницы. Повозмущается сначала: где это видано, чтобы одному хранителю на две горы быть? Но ему справедливо попеняют: горы-то рядом, только перешагнуть через Андреевский. И заведет Уздыхальщик от досады на Замковой строгие порядки. Мусорить: ни-ни! Пива не пить, бутылки не бросать, на траве не сидеть! И вообще: нечего на горе просто так болтаться.

Доктор Негоголь продолжит аптечное дело. Скоро в аптеку устроится симпатичная провизорша, и он начнет задерживаться на работе в дни ее смены. Далеко ей будет до девы из Кёльна… Но где вы в наше время дев видели?

Юлию Вольдемаровну, конечно, искать станут. Дочь и муж выступят с заявлениями о похищении. А соратники будут надеяться, что она где-то далеко. Да хоть бы и в Новой Зеландии!

С Большим Гошей шума поднимется еще больше. Но шум этот быстро замнут, а состояние обратят в доход государства. Даже зарубежные активы удастся забрать – поможет МВФ. Вроде и фонд заслуженный, но какой-то наивный: рассчитывает на отдачу кредитов… А мы возьмем, и не отдадим! Обнулимся по долгам новым указом. Половину средств чиновники оттяпают, другая до людей дойдет. А февраль сделают бесплатным для поездок на всех видах транспорта. Это в честь дня рождения Большого Гоши.

Мыкола вернется в родное село и станет механизатором. Женится, родит детей. Когда подрастут – свозит в столицу. Покажет Лавру, Крещатик, Музей воды и Жабу. Подойдет к ней, постучит по боку. Но не отзовется никто. Да он и не рассчитывает – зачем ему?

После исчезновения Ю.В. Геннадий Замков долго будет под следствием. С работы уволят без выходного пособия. И станет он ходить на допросы, потом – в суд. Дадут «трешку», выйдет через полтора по УДО. Из хорошего: женится на секретаре суда. И чего она в нем углядела, простом подследственном? И еще один бонус: по возвращению из мест не столь отдаленных, найдет он в старом конверте крупную сумму «зелеными» и неразменную купюру там же.

А где же Юрка Маноха? А все там же, на Саксаганского, 36Б. Биржа работает при любой погоде.

А вирус куда девался? Ушел назад к мышам? Никуда он не ушел, живет среди нас. Весной и осенью болеют те, у кого пока нет иммунитета. Прочим он уже не страшен.

А Киев стоит…

И Москва стоит…

И другие города на месте.

А Земли Обетованной не получилось. Кинул Ариман Большого Гошу, да и Юлю впридачу.

А вы разве не помните, что он всех кидает? И сто, и пятьсот, и две тысячи лет назад кидал и не таких умников.

Но Земли не получилось не поэтому. А потому, что есть она. И не только для избранных. Не Ариманом сотворенная, не Большим Гошей купленная. Поднимите глаза: хоть утром ясным, хоть днем красным, хоть ночью темной – и увидите.

Послесловие

Автор не отрицает знакомства с героями истории.

Гена Замков: жили в одном доме.

Юрка Маноха: ходили на занятия соционикой.

Барабашка: не раз встречались на Замковой горе.

Негоголь: Привет из Кёльна!

Ариман: знакомы из прошлой жизни (приветов не будет)

Ю.В. и Б.Г.: их знают все.

А с кумом Мыколы Жабчика набираем воду на источнике в Виноградном переулке, он мне канистру до дома несет.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.